и окраской, не вызывает у него ни ма-
лейшей враждебности.
Вскоре после этого я наблюдаю точно такую же, во
всех деталях, стычку двух черных рыбок-ангелов, разме-
ром едва-едва с пальчик. Эта стычка, быть может, даже
драматичнее: еще сильнее кажется ожесточение нападаю-
щего, еще очевиднее панический страх удирающего при-
шельца, - хотя, это может быть и потому, что мой мед-
ленный человеческий глаз лучше уловил движения анге-
лов, чем красавчиков, которые разыграли свой спектакль
слишком стремительно.
Постепенно до моего сознания доходит, что мне уже
по-настоящему холодно. И пока выбираюсь на коралло-
вую стену в теплый воздух под золотое солнце Флориды,
я формулирую все увиденное в нескольких коротких пра-
вилах:
Яркие, "плакатно" окрашенные рыбы - все оседлые.
Только у них я видел, что они защищают определенный
участок. Их яростная враждебность направлена только
против им подобных; я не видел, чтобы рыбы разных ви-
дов нападали друг на друга, сколь бы ни была агрессивна
каждая из них.


2. ПРОДОЛЖЕНИЕ В ЛАБОРАТОРИИ

Что в руки взять нельзя - того для вас и нет,
С чем несогласны вы - то ложь одна и бред,
Что вы не взвесили - за вздор считать должны,
Что не чеканили - в том будто нет цены.
Гете

В предыдущей главе я допустил поэтическую воль-
ность. Умолчал о том, что по аквариумным наблюдениям
я уже знал, как ожесточенно борются с себе подобными
яркие коралловые рыбы, и что у меня уже сложилось
предварительное представление о биологическом значе-
нии этой борьбы. Во Флориду я поехал, чтобы проверить
свою гипотезу. Если бы факты противоречили ей, - я был
готов сразу же выбросить ее за борт. Или, лучше сказать,
был готов выплюнуть ее в море через дыхательную труб-
ку: ведь трудно что-нибудь выбросить за борт, когда пла-
ваешь под водой. А вообще - нет лучшей зарядки для ис-
следователя, чем каждое утро перед завтраком перетря-
хивать свою любимую гипотезу. Молодость сохраняет.
Когда я, за несколько лет до того, начал изучать в ак-
вариуме красочных рыб с коралловых рифов, меня влекла
не только эстетическая радость от их чарующей красо-
ты - влекло и "чутье" на интересные биологические про-
блемы. Прежде всего напрашивался вопрос: для чего же
все-таки эти рыбы такие яркие?
Когда биолог ставит вопрос в такой форме - "для че-
го?" - он вовсе не стремится постичь глубочайший смысл
мироздания вообще и рассматриваемого явления в частно-
сти: постановка вопроса гораздо скромнее - он хотел бы уз-
нать нечто совсем простое, что в принципе всегда поддается
исследованию. С тех пор как, благодаря Чарлзу Дарвину,
мы знаем об историческом становлении органического ми-
ра - и даже кое-что о его причинах, - вопрос "для чего?"
означает для нас нечто вполне определенное. А именно -
мы знаем, что причиной изменения формы органа является
его функция. Лучшее - всегда враг хорошего. Если незна-
чительное, само по себе случайное, наследственное измене-
ние делает какой-либо орган хоть немного лучше и эффек-

19

тивнее, то носитель этого признака и его потомки составля-
ют своим не столь одаренным сородичам такую конкурен-
цию, которой те выдержать не могут. Раньше или позже
они исчезают с лица Земли. Этот вездесущий процесс назы-
вается естественным отбором. Отбор - это один из двух ве-
ликих конструкторов эволюции; второй из них - предо-
ставляющий материал для отбора - это изменчивость, или
мутация, существование которой Дарвин с гениальной про-
зорливостью постулировал в то время, когда ее существова-
ние еще не было доказано.
Все великое множество сложных и целесообразных
конструкций животных и растений всевозможнейших ви-
дов обязано своим возникновением терпеливой работе Из-
менчивости и Отбора за многие миллионы лет. В этом мы
убеждены теперь больше, чем сам Дарвин, и - как мы
вскоре увидим - с большим основанием. Некоторых мо-
жет разочаровать, что все многообразие форм жизни -
чья гармоническая соразмерность вызывает наше благо-
говение, а красота восхищает эстетическое чувство - по-
явилось таким прозаическим и, главное, причинно-обус-
ловленным путем. Но естествоиспытатель не устает вос-
хищаться именно тем, что Природа создает все свои высо-
кие ценности, никогда не нарушая собственных законов.
Наш вопрос "для чего?" может иметь разумный ответ
лишь в том случае, если оба великих конструктора рабо-
тали вместе, как мы упомянули выше. Он равнозначен
вопросу о функции, служащей сохранению вида. Когда на
вопрос: "Для чего у кошек острые кривые когти?" - мы
отвечаем: "Чтобы ловить мышей" - это вовсе не говорит
о нашей приверженности к метафизической телеологии ,
а означает лишь