ее движения и разо-
браться, в каком месте нарушилось их взаимодействие.
Насколько ошибочно мнение, будто причинные и це-
левые взаимосвязи исключают друг друга, можно еще на-
гляднее показать на примере "царицы всех прикладных
наук" - медицины. Никакой "Смысл Жизни", никакой
"Всесоздающий Фактор", ни одна самая важная неиспол-
ненная "Жизненная Задача" не помогут несчастному, у
которого возникло воспаление в аппендиксе; ему может
помочь молоденький ординатор хирургической клиники,
если только правильно продиагностирует причину рас-
стройства. Так что целевое и причинное рассмотрение
жизненных процессов не только не исключают друг друга,
но вообще имеют смысл лишь в совокупности. Если бы че-
ловек не стремился к целям, то не имел бы смысла его воп-
рос о причинах; если он не имеет понятия о причинных
взаимосвязях, он бессилен направить события к нужной
цели, как бы хорошо он ее ни представлял.
Такая связь между целевым и причинным рассмотре-
нием явления жизни кажется мне совершенно очевидной,
однако иллюзия их несовместимости оказывается для
многих совершенно непреодолимой. Классический при-
мер тому, насколько подвержены этому заблуждению да-
же великие умы, содержится в статьях У. Мак-Дугалла,
основателя "психологии цели". В своей книге "Очерки
психологии" он отвергает все причинно-психологические
объяснения поведения животных с одним-единственным
исключением: то нарушение функции ориентирования по
световому компасу, которое заставляет насекомых в тем-
ноте лететь на пламя, он объясняет с помощью так назы-
ваемых тропизмов, т. е. на основе причинного анализа ме-
ханизмов ориентирования.
Вероятно, люди так сильно боятся причинного иссле-
дования потому, что их мучает безрассудный страх, будто
полное проникновение в причины явлений может обра-

228

тить в иллюзию свободу человеческой воли, свободу хо-
теть. Конечно, тот факт, что человек может сам чего-то
хотеть, так же мало подлежит сомнению, как и само его
существование. Более глубокое проникновение в физио-
логические причинные взаимосвязи собственного поведе-
ния ничего не может изменить в том, что человек хочет;
но может внести изменения в то, чего он хочет.
Только при очень поверхностном рассмотрении свобо-
да воли кажется состоящей в том, что человек - совер-
шенно не связанный никакими законами - "может хо-
теть, чего хочет". Такое может померещиться только то-
му, кто из-за клаустрофобии бежит от причинности. Вспо-
минается, как алчно был подхвачен принцип неопреде-
ленности из ядерной физики, "беспричинный" выброс
квантов; как на этой почве строились теории, которые
должны были посредничать между физическим детерми-
низмом и верой в свободу воли, хотя и оставляли ей жал-
кую свободу игральной кости, выпадающей чисто случай-
но. Однако нельзя всерьез говорить о свободной воле,
представляя ее как произвол некоего безответственного
тирана, которому предоставлена возможность определять
все наше поведение. Сама свободная воля наша подчинена
строгим законам морали, и наше стремление к свободе су-
ществует, между прочим, и для того, чтобы препятство-
вать нам подчиняться другим законам, кроме именно
этих. Примечательно, что боязливое чувство несвободы
никогда не вызывается сознанием, что наши поступки так
же жестко связаны законами морали, как физиологиче-
ские процессы законами физики. Мы все единодушны в
том, что наивысшая и прекраснейшая свобода человека
идентична моральному закону в нем. Большее знание ес-
тественных причин собственного поведения может только
приумножить возможности человека и дать ему силу
претворить его свободную волю в поступки; однако это
знание никак не может ослабить его стремления. И ес-
ли - в утопическом случае окончательного успеха при-
чинного анализа, который в принципе невозможен, -
человеку удалось бы полностью раскрыть причинные свя-
зи всех явлений, в том числе и происходящих в его собст-
венном организме, - он не перестал бы хотеть, но хотел

229

бы того же самого, чего "хотят" свободные от противоре-
чий Вселенский закон, Всемирный разум, Логос. Эта идея
чужда лишь современному западному мышлению; древ-
неиндийским философам и средневековым мистикам она
была очень знакома.
Я подошел к третьему великому препятствию на пути
самопознания человека: к вере, глубоко укоренившейся в
нашей западной культуре, будто естественно объяснимое
ценности не имеет. Эта вера происходит из утрирования
кантианской философии ценностей, которая в свою оче-
редь является следствием идеалистического разделения
мира на две части. Как уже указывалось, страх перед при-
чинностью, о котором мы только что говорили, является
одним из эмоционально мотивированных оснований для
высокой